РОССИЯ И СОВРЕМЕННЫЙ МИР

ВЫПУСК 1(18), 1998

ФАКТЫ, СОБЫТИЯ, ЛЮДИ

О.Н.Меликян

АНДРЕЙ ГРОМЫКО ГЛАЗАМИ СЫНА

Взаимодействие разных российских учреждений в широком международном контексте неоднократно отмечалось в нашей печати. Академия наук в этом отношении не составляет исключения. Дипломатическая, вернее, внешнеполитическая направленность Российской Академии наук бесспорна. Именно из ее среды вышел нынешний министр иностранных дел академик Евгений Примаков. А старт был взят Андреем Громыко. В 1936 г. он защитил кандидатскую диссертацию по проблемам экономики в сельском хозяйстве и поступил на работу в Институт экономики АН СССР в качестве старшего научного сотрудника, а затем стал ученым секретарем. Президент Академии наук Владимир Комаров предлагал Андрею Громыко пост ученого секретаря Дальневосточного отделения АН СССР, но он отказался, решив вступить на дипломатическое поприще.

Хроника восхождения на дипломатический Олимп

Хроника осуществленного замысла известна. С 1939 г. по 1943 г. Андрей Громыко работал советником посла СССР в США. Потом в этой стране был послом (1943-1946 гг.). Принимал участие в Крымской и Потсдамской конференциях, возглавлял работу по созданию Устава ООН. В 1945 г. от имени Советского Союза подписал его и стал нашим представителем в ООН (1946-1948 гг.). С 1948 г. по 1952 г. Андрей Громыко был заместителем министра иностранных дел. В 1952 г. послом в Великобритании. В середине 50-х г. Андрей Громыко становится первым заместителем министра иностранных дел Вячеслава Молотова. В апреле 1957 г. назначается министром иностранных дел и работает на этом посту до июля 1985 г.

Из всех российских и советских министров иностранных дел только один А.Громыко прослужил на этом посту легендарно длительный срок — двадцать восемь лет. Чем объяснить такую славу? Чем объяснить, что А.Громыко сделался хрестоматийным участником дипломатических баталий "холодной войны"? Только тем, что он был "истым" защитником интересов советской сверхдержавы — владычицы могущественной империи.

Конечно, на мидовском небосклоне появлялись министры и поинтеллигентнее — Чичерин, Литвинов. Но именно Вячеслав Молотов проникся доверием к скромному научному работнику, приехавшему в Москву из Белоруссии. "Вот говорят, что я был протеже Молотова, — восклицал Андрей Громыко. — Конечно, был, если он выдвинул меня на дипломатическую работу. Было бы глупо это отрицать. Но... важно понять, почему комиссия наряду с немногими другими выбрала именно меня. Когда я вспоминаю то собеседование, то утверждаюсь во мнении, что решающую роль тогда сыграло не мое социальное происхождение, а ответ на вопрос: "какие книги на английском языке вы читали за последнее время". Когда я с ходу назвал "Бедные — богатые", то почувствовал, что меня на работу возьмут... Знания тогда ценились, тем более, что многие люди, ими обладавшие, были уничтожены. Это была трагедия, но в ней был виноват не социализм, а Сталин и его ближайшее окружение" (Анатолий Громыко. Андрей Громыко. В лабиринтах Кремля. Воспоминания и размышления сына. М., 1997, с. 160).

Если не будем сильными, то нас сомнут и раздавят

Показательно, что Громыко-сын, от которого его отец в беседах на политические темы почти ничего не скрывал, отмечает, что главное направление внешнеполитической деятельности Андрея Громыко было устремлено в сторону западных стран, в первую очередь Америки. При этом политическая ткань рассуждений А.Громыко относительно США отчетливо распадается на два идейно-политических пласта. Первый. "Америка — это такая страна, когда все время ждешь, что еще они выкинут, чтобы насолить нам и нашим союзникам" (с. 30). "Вашингтон с более слабыми, чем он, на равных не разговаривает" (с. 53). "Мы вынуждены постоянно догонять США в развитии военной техники, строить новые самолеты, танки, подводные лодки" (с. 19).

Второй. "Легкой дороги история России не дала. И если она не будет сильна, то ее сомнут и раздавят. Экономика... у нас неповоротливая, но уж если ее нацеливают на решение конкретных задач, то все получается" (с. 19). Конечно же, в данном случае А.Громыко прежде всего имел в виду гипертрофированное развитие военно-промышленного комплекса. Таким образом, сложный, многозначительный вопрос российско-американских отношений в 90-е годы не будет понятен вне учета отношений с США в предшествующую эпоху, скажем, в 50-80-е годы.

В это время рост ядерного потенциала великих держав подчас приводил к рецидивам настроений в пользу победоносной войны с применением ядерного оружия. Демонологические сторонники этой "теории" существовали не только в США, но и в СССР. Здесь тоже были военные, например, маршал Соколовский, которые считали войну неизбежной, думая, что есть возможность добиться в ней победы. Андрей Громыко (два его брата, Алексей и Федор, совсем молодыми погибли на войне) категорически отвергал решение международных проблем путем применения оружия массового уничтожения, подчеркивая при этом "ужасные последствия такой войны для людей" (с. 40).

В связи с этим поневоле приходится вспомнить о разработанной в академической среде ученых по обе стороны Атлантики в 80-е годы концепции черного и холодного неба "ядерной зимы", то есть климатических и биологических последствиях ядерной войны, ассоциируемых с картинами ада в дантовой "Божественной комедии".

На протяжении почти пятидесяти лет никто из великих держав не прекращал ядерные игры под прикрытием непрерывного формирования различных концепций, оправдывающих такое положение на мировой арене. И, разумеется, А.Громыко был в центре этих событий.

Вопросы европейской безопасности, в том числе линия на роспуск военных блоков, волновали его ничуть не меньше, чем его западных коллег. Между А.Громыко и его сыном произошел по этому поводу знаменательный разговор о роспуске блоков на основе равноправных договоренностей: "Чтобы уйти, большого ума не надо, — говорил он сыну. — Оставить позицию во сто крат легче, чем ею овладеть. Мы наше военное присутствие в Центральной Европе завоевали ценой миллионов жизней. Какой политик может об этом забыть? Уйти? Уйдем, когда договоримся о роспуске военных блоков, НАТО и Варшавского. А как же иначе, мы уйдем, а военная машина, созданная, чтобы нам угрожать, останется? Такое может произойти только в результате военного разгрома стран Варшавского договора" (с. 47-48). Но вскоре дверь была открыта вопреки предостережениям Андрея Громыко.

Никита Сергеевич забавляется

Андрей Громыко носил в памяти множество фактов, забытых широкими кругами международной общественности. Так, будучи человеком ответственным, он внутренне не одобрял вульгарно-эмоциональные проделки Никиты Хрущёва вроде сакраментальной фразы, брошенной в сторону дипломатов: "мы вас похороним!" Это была, пожалуй, не единственная проделка советского лидера, которая именовалась Алексеем Аджубеем как "борение страстей", а в просторечии — цирк. "Ты представляешь, — рассказывал Андрей Громыко сыну, — выступает, да ни кто либо, а лощеный Макмиллан, премьер-министр Великобритании. Так как это было в разгар "холодной войны", делает выпады в наш адрес. Ну, я бы сказал, работает обычная ооновская кухня, со всеми ее политическими, дипломатическими и пропагандистскими приемами. Я сижу и думаю, как на эти выпады при случае, в ходе дебатов, ответить. Неожиданно, сидевший рядом со мной Никита Сергеевич наклоняется и, как я сначала подумал, что-то ищет под столом. Я даже чуть отодвинулся, чтобы ему не мешать. И вдруг вижу — вытаскивает ботинок и начинает колотить им по поверхности стола. Откровенно говоря, первая мысль была, что Хрущёву дурно. Но через мгновение я понял, что наш лидер протестует таким образом, стремится поставить Макмиллана в неловкое положение. Я весь напрягся и против своей воли стал стучать по столу кулаками — ведь надо же было как-то поддержать главу советской делегации. В сторону Хрущёва не смотрел, мне было неловко. Ситуация складывалась действительно комическая.

Десятки делегатов смотрели в нашу сторону, но никто даже не улыбался. А сидевший впереди испанец не выдержал, обернулся и буквально прошипел: "Вы нам не нравитесь... Вы нам не нравитесь". Честно скажу, мне эта ситуация тоже более чем не нравилась. Серьезная дипломатия не допускает шутовства. А ведь Хрущёв вел себя как настоящий шут. — Этот эпизод войдет в анналы ООН, о нем никогда не забудут, — сказал я и добавил: — И ведь что удивительно, можно произнести десятки умных и даже блестящих речей, но оратора через десятилетия может никто и не вспомнит, башмак Хрущёва не забудут.

— Лучше быть забытым, чем прослыть дураком, — сказал отец (с. 31).

Можно предположить, что именно по этому пути шло незримое размежевание в отношениях между Андреем Громыко и Никитой Хрущёвым.

Интеллигент?

Но как проникнуть в замаскированный мир души дипломата? Воспоминания Громыко-сына, видимо, склонны ответить на этот ворпос так: надо проникнуть в его пристрастия и вкусы, связанные с искусством и литературой. Такой подход заставляет обращаться к культуре чувств. В этом отношении весьма симптоматичным было признание А.Громыко, что когда он встречался с киноактером Николаем Черкасовым, то ловил себя на мысли, что это "Александр Невский", а Бориса Ливанова вспоминал не иначе как "Дубровского" или "Ломоносова" (с. 19). Взволновал Андрея Громыко и американский фильм "Унесенные ветром", "в нем английская актриса Вивьен Ли бесподобна. А как хорош с ней "Мост Ватерлоо". Еще я люблю Чарли Чаплина и Любовь Орлову" (там же). Музыкальные образы, созданные Фрэнком Синатрой и Марком Бернесом, также входят в набор духовных симпатий Андрея Громыко. Исторически актуальность такого сочетания массового искусства Запада и Востока в мышлении советского министра иностранных дел, слитность для его культурного сознания тем западного и российского искусства неоднократно отмечается Громыко-сыном.

Рассмотрим с этой точки зрения и литературные вкусы Андрея Громыко. Его чтения открывают возможность рассматривать Андрея Громыко как носителя культурного синтеза, в котором сливалась европейская и русская классика. "Читал отец много. Собрал большую библиотеку. В его руках можно было увидеть книги Куприна, Тютчева, Лескова, Бунина и Вересаева. Из американских писателей и поэтов любил Уолта Уитмена, Теодора Драйзера, Джека Лондона, из французских — Рабле, Даниэля Дефо и особенно Оноре де Бальзака. "Будешь в Париже, обязательно посети музей Бальзака, дом, где он жил и работал. "Человеческая комедия" — это монумент французской культуры" — говорил он мне. Любил Шиллера и считал гением Гете. "Фауст" стал его настольной книгой... Любимыми произведениями русских писателей у отца были "Война и мир" Льва Толстого, "Князь Серебряный" Алексея Константиновича Толстого, "Тихий Дон" Михаила Шолохова... Говорил, что человек не может считать себя образованным, если не прочтет "Цусиму" Новикова-Прибоя. Были у него и свои антипатии. Не воспринимал он Федора Достоевского и Владимира Маяковского. "Стыдно признаться, — говорил он, — но мне их язык решительно не нравится. Таким языком не говорят. То ли дело "Капитанская дочка" Пушкина. Это великий шедевр русской литературы" (с. 20).

Большой интерес представляют свидетельства Анатолия Громыко, позволяющие судить о пристрастии отца к чтению трудов таких историков как Николай Карамзин, Сергей Соловьев, Василий Ключевский. Жизненный путь Андрея Громыко протекал не без рассуждений о живописи Павла Корина, Айвазовского, Семирадского, Кончаловского, Ильи Глазунова. Последнего он ценил и как художника и как патриота.

Религиозные мотивы и предрассудки в душе министра иностранных дел

Любопытно, что в сознании Андрея Громыко "научный социализм и идеалы христианской веры во многом совпадают" (с. 22). Особенной симпатией пользовались у него сведения о силе духа старообрядцев. "Крепки духом они были невероятно. Дело было не только в защите ими старой веры, но и справедливости. Они понимали ее по-своему, мистически, но, главное, были большими патриотами" (там же). Интересной параллелью к изучению сознания министра иностранных дел не столь уж далеких советских времен, чрезвычайно сложного и исполненного внутренних противоречий, может служить признание его сына, "что почтение и уважение к должности генсека правящей партии перекликалось у отца со старообрядческим почтением к сану" (с. 23).

Необычность поведения отца на службе и дома не укрылась от обращенного в его сторону сыновнего взгляда. Он подметил, что идейное развитие Андрея Громыко не исключало влияний крестьянской жизни, его горячо любимой матери, по словам внука, женщины мудрой и набожной. Вот почему в обиходе Андрей Громыко не растерял элементы православия. В присутствии сына иногда осенял себя крестным знамением, чтобы избавиться от какого-нибудь наваждения. "Отец не был суеверным, во всякую чертовщину не верил, воспринимал мир как материалист. Но при этом был напичкан разными историями", в которых, например, принимали участие люди бегущие с кладбища от преследователя вурдалака. Так и не избавился много летавший Андрей Громыко и от недоверия к авиации. От советовал родным преодолевать большие расстояния по возможности поездом (с. 20-21).

На примере описания внутреннего "настроя" жизни Андрея Громыко мы убеждаемся, что отождествлять его исключительно только с официальным направлением политической деятельности, минуя "родовые" моменты, — означает оставить вне поля зрения психологические черты характера, которые в той или иной мере оказывали влияние на деятельность министра иностранных дел.

Рупор советской внешней политики

Анатолий Громыко рисует портрет отца в виде исполнителя воли Политбюро — не более. "Он был бы сумасшедшим, если бы в условиях господства в делах страны партийных боссов всех мастей и оттенков стал козырять или выдвигать какую-либо свою внешнеполитическую стратегию, которую окрестили бы "стратегией Громыко". В том то и состояла одна из сильных сторон деятельности отца, что он понимал условия, в которых работал" (с. 35).

Андрей Громыко — рупор идей советской внешней политики времен Сталина и Хрущёва, Брежнева и Андропова, Черненко, т.е. высокопоставленный чиновник с печатью своей эпохи на челе. "Запомни, говорит он сыну на закате жизни, — страна и партия у нас очень большие, управлять ими трудно. Принцип демократического централизма должен быть, иначе развалимся" (с. 157).

Не трудно представить с кем бы Андрей Громыко был в наши дни. Но в нем есть нечто, что привлекает к нему симпатии читателей мемуаров и его сына: он не укладывается в рамки партийной "этики" своего времени, для этого он слишком неоднозначный человек. Ни в одном из современных нам политических лагерей он не растворился бы полностью. Отсвет мечты о подлинно человеческих отношениях падает и на этого с виду угрюмого и непроницаемого политического деятеля. Для Андрея Громыко правильный путь состоит не в том, чтобы из одного политического лагеря перейти в другой, а в том, чтобы сохранить человеческое достоинство. Может быть это и отдает холодной риторикой, но такой уж был характер: "Я никогда не был и не буду интриганом, — говорит он сыну. — Не вижу себя и в позе оппозиционера" (Там же).

С легкой руки западных журналистов, Андрей Громыко, как активнейший участник "холодной войны", стал обладателем целой серии нелестных кличек вроде "Андрей волк", "робот-мизантроп", "человек без лица", "современный неандерталец", "человек-нет" и т.д. В то же время этого хмурого и скрытного человека, окутанного неодобрительными суждениями, считали проницательным дипломатом, профессионалом и динамичным государственным деятелем (с. 15-16). Напомним, что Андрей Громыко был создателем мощной структуры МИД, в составе которой находились дипломаты типа А.Добрынина, Ю.Воронцова, Г.Корниенко и многие другие.

Советский Союз на международной арене — это я, — думал Андрей Громыко. И тут он явно преувеличивал свою роль. "Все наши успехи, — не без определенной гордости говорил мне отец, — на переговорах, приведших к заключению важных международных договоров и соглашений, объясняются тем, что я был убежденно тверд и даже непреклонен, в особенности когда видел, что со мной, а значит, и с Советским Союзом, разговаривают с позиции силы или играют в "кошки-мышки". Я никогда не лебезил перед западниками и, скажу тебе откровенно, после того, как меня били по одной щеке, вторую не подставлял. Более того, действовал так, чтобы и моему не в меру строптивому оппоненту было несладко" (с. 45).

Позиция эта, конечно, для многих до сих пор является привлекательной. Но важно подчеркнуть: боксерская стойка на мировой арене далеко не всегда была эффективной. Сумев неоднократно живо использовать силу, можно было однажды не без прямого участия Андрея Громыко потерпеть страшное поражение, как это произошло, например, в Афганистане.

Сильной стороной Андрея Громыко-политика был его неоднородный подход к западным коллегам. В связи с этим не следует забывать о прямом его расположении к таким политическим деятелям как Б.Барух, В.Брандт, С.Вэнс, Г.Вильсон, Дж.Кеннеди, Г.Макмиллан, Ф.Миттеран, А.Моро, Р.Никсон, А.Фанфани. Знакомство с таким Андреем Громыко открывает нам нового политика, которое дополняет старого и не всегда совпадает с ним. Количество приводимых Громыко-сыном фактов, свидетельствующих о неоднородности мышления и характера министра иностранных дел, о дифференциации в отношении к Андрею Громыко связано с однобокими оценками его деятельности, впрочем, не лишенной и промахов, и субъективного подхода к тем или иным событиям на международной арене и внутри страны.

Межноменклатурные противоречия

В прежние времена кто-то непременно написал бы: мол, мемуары принадлежат к числу таких источников, к которым историки подходят с большой осторожностью, особенно если перед ними воспоминания сына об отце. Но в том то и дело, что источники мемуарного характера, относящиеся к одной эпохе, подчас дополняют друг друга. А в результате возникает то, что нужно: противоречивая картина истории.

Мемуары подтверждают, что никакого внутреннего альянса у номенклатурной верхушки не было. В этом смысле ключевым моментом воспоминаний Громыко-сына могут служить данные об острых противоречиях МИД и Международного отдела ЦК КПСС, Анатолий Громыко хорошо знал особую неприязнь между этими ведомствами. Международный отдел завидовал по-черному МИД, пишет Анатолий Громыко, так как в душе многие из сотрудников этого отдела мечтали поработать послами, а его отец никого из них на работу не брал (за очень редким исключением). Атмосфера установилась напряженная. "Борис Пономарев крайне ревниво относился к тому, чтобы кто-то из приближенных к нему людей перешел на дипломатическую работу. Он считал, что именно Международный отдел ЦК КПСС облечен чуть ли не мессианской обязанностью не навредить "основному союзнику" Советского Союза — международному коммунистическому и рабочему движению" (с. 82).

Собственно говоря, в этом вся суть экзистенциального порыва, овладевшего шефами со Старой и Смоленской площадей: присвоить пальму первенства своим ведомствам в международных отношениях. Не будем поэтому преувеличивать "благочестивости" обоих лидеров, но Андрей Громыко в глазах сына был поумнее своих оппонентов из международного и идеологического отделов ЦК КПСС. Им до него было далеко, он был искусным политиком. Подолгу жил в Вашингтоне и Лондоне, тогда как они редко удалялись из своих офисов на оперативный простор международных отношений. Андрей Громыко не оспаривал необходимость сотрудничества с коммунистическими и рабочими партиями. Многие из них, как, например, в Италии, Франции и Испании, были достаточно сильны, чтобы на равных строить свои отношения с КПСС. "Этого, однако, зачастую не получалось из-за позиции людей типа Суслова — Пономарева, которые хотели, чтобы КПСС в комдвижении командовала, — подчеркивает Анатолий Громыко. — Этот подход шел еще от Иосифа Сталина и был унаследован Сусловым. Напичканные идеологическими стереотипами, цековцы-сусловцы наносили большой вред государственным интересам Советского Союза, в том числе во внешней политике. Достаточно вспомнить, с чего начался конфликт между Москвой и Пекином, КПСС и КПК, острые разногласия с итальянской и французской компартиями, а за ними и с испанской. Да все с того же, с идеологических разногласий, на которых, как на дрожжах взошли противоречия политические и государственные" (там же).

Опытная журналистская рука с нескрываемой язвительностью пишет о самом здании, где работали цековские небожители. Анатолия Громыко коробит как убогость коридоров и кабинетов Центрального комитета, так и его аппарата, погрязшего в мертвящей рутине. "Сотрудники трудились подчас чрезмерно много. Верным признаком цековского работника был заработанный к 50 годам серый цвет лица. И еще — они никогда не смеялись, по крайней мере на людях" (с. 152).

А между тем Громыко-отец и Громыко-сын принимают самое активное участие в цековских играх по выдвижению Михаила Горбачева на пост Генерального секретаря ЦК КПСС.

"Заговор" академиков и венец карьеры Андрея Громыко

Конечно, аппарат ЦК КПСС имел большую власть, но очень важно иметь в виду и роль Академии наук в политических делах внутри Советского Союза, да и за рубежом. Как свидетельствуют мемуары Анатолия Громыко, видные представители Академии, в том числе гуманитарных отделений АН СССР (академики Николай Иноземцев, Георгий Арбатов, Евгений Примаков, Александр Яковлев и др.) были в первую очередь людьми действия. В этом сказалась и общественно-политическая установка ряда из них на практическое изменение политического бытия Советского Союза, и личный опыт некоторых из них, выросших в эпоху Великой Отечественной войны и принимавших в ней участие, и продвинувшихся на руководящие академические посты в послевоенный период. Они ценили энергию, твердость, упорство своих ближайших сотрудников, их умение составить тот или иной программный документ или провести диспут на научной конференции.

Значение академических кругов в истории советской политической жизни начала и середины 80-х годов, когда один за другим умерли три генсека, повысилось, поскольку в их среде усилилось беспокойство и начались поиски того, "кому перейдет скипетр правления". В этом смысле академики оказали сильное воздействие на избрание нового генсека, ибо об их настроениях информировал Андрея Громыко его сын — член-корреспондент АН СССР Анатолий Громыко.

Первым, с кем он длительно беседовал, был академик Евгений Примаков, обладающий "аналитическим умом и тонким чутьем, я бы даже сказал невероятным нюхом на аппаратные игры не только в Академии, но и на Старой площади, в ЦК КПСС" (с. 83).

"Черненко долго не протянет, — сказал Евгений Примаков. — Надо действовать. Нельзя допустить, чтобы ситуация развивалась сама по себе" (с. 84).

Академия ориентировалась на Михаила Горбачева. Эту ориентацию в первую очередь подтвердили встречи Анатолия Громыко с Александром Яковлевым. Одна из них "была решающей". Я рассказал о решении отца бросить свой авторитет в борьбе за власть в пользу Горбачева. Яковлев ответил:

— У меня была откровенная беседа с Горбачевым. Он признателен Андрею Андреевичу за поддержку своей кандидатуры. Более того, он считает, что лучшей кандидатуры на пост Председателя Президиума Верховного Совета нет. Если Громыко согласится, то Горбачев внесет предложение об избрании его на этот пост" (с. 95).

Этот пост стал венцом карьеры Андрея Громыко. Он стоил ему пятидесяти лет верной службы в качестве дипломата и нескольких слов, произнесенных на заседании Политбюро. "Я не просто выступил на заседании Политбюро, а сразу же, как Горбачев его открыл, не раздумывая ни секунды, встал и сказал: "Предлагаю Генеральным секретарем ЦК КПСС избрать Михаила Сергеевича Горбачева" (с. 96). Вскоре отец и сын горько об этом начнут сожалеть. Эйфория ожиданий закончилась горечью разочарований. Рейтинг Горбачева, Шеварнадзе и других его сподвижников в книге находится на самом низком уровне. "Не по Сеньке шапка государства", — утверждал Андрей Громыко, имея в виду и внутригосударственный раздрай, и "мюнхенскую политику" Горбачева.

Мемуары содержат новую информацию, которая расширяет диапазон представленных по широкому кругу проблем политического характера, перед нами проходит целая вереница политиков, ученых, артистов, художников. Но в центре этой панорамы неизменно возвышается Андрей Громыко. Он ведет потаенные разговоры со своим сыном, учит и помогает делать карьеру.

Задумывается ли член-корреспондент РАН Анатолий Громыко над тем, по какому пути пойдет Россия после Громыко-отца? Да, безусловно. Испытывая нарастающее беспокойство, Анатолий Громыко обращает свой взгляд как политолог в сторону новых левых. И под диктатом внутреннего волнения ополчается против русофобии как в странах бывшего Советского Союза, так и за рубежом. Причем, автор пишет не по профессиональной инерции, не потому, что, мол, "не могу молчать", а под влиянием внутренней необходимости, унаследованной от Андрея Громыко (1909-1989 гг.). Это совпадение и связь мышления отца и сына представляются отнюдь не случайными. Автор воспоминаний об отце как бы советуется с ним как с некой объективной личностью, способной поддержать его идейно и политически.

Неужели все наработанное Андреем Громыко окончательно рухнет как карточный домик? Такова суть размышлений о сегодняшнем дне, кстати, написанных слабее воспоминаний об отце. Дело в том, что ничего смертельного не происходит. Ситуация в конце концов благополучно разрешится. Все разыгрывается по российским правилам, с учетом реализации ряда оригинальных сторон национального характера, то есть, говоря проще, идет поиск демократического будущего в условиях политической неопределенности и хрупкого состояния российской экономики.